среда, 25 ноября 2015 г.

О дотошности


Есть одна мысль, которая не даёт мне покоя с самого Зиланта. Среди прочих мероприятий конвента был доклад на тему научности «Марсианина». Я честно пытался его послушать, но через четверть часа мне стало невыносимо скучно, и я ушёл обдумывать то, что успел из него уловить.

Меня не отпускает настойчивое ощущение того, что было в этом докладе что-то совершенно неправильное. Это было не обсуждение книги или фильма, скорее уж осуждение (о чём докладчик прямо заявил с самого начала). Полуторачасовое мероприятие было посвящено постраничной вивисекции романа и разбору каждой ошибки автора. Прочность скафандров, КПД солнечных батарей, сила марсианского ветра и прочие неточности, ляпы и ошибки, которые Энди Уир допустил в тексте. Все пятнадцать минут, которые я там вытерпел, меня не отпускал вопрос: с каких пор такая дотошная въедливость по отношению к художественной литературе в целом и фантастике в частности стала нормой?



Я даже не касаюсь самого докладчика. В его роли выступал один именитый писатель-фантаст. Разумеется, именитый недостаточно, чтобы тягаться с автором «Марсианина», но достаточно, чтобы иметь с означенного романа прямую коммерческую выгоду. Ведь теперь, когда читатель вновь интересуется темой покорения космоса у именитого фантаста есть заказ на новый роман о космосе. Казалось бы, радуйся. Так откуда же это садистское удовольствие от факта чужих ошибок?

Но эти вопросы пусть остаются на совести писателя. Я же хочу понять другое: почему людей вообще интересует тема этого доклада? Сам факт его существования меня озадачивает. «Марсианин» — не Евангелие, не роман года, не новое культурное событие. Это просто художественная книжка. Хорошая художественная книжка. Её автор делает именно то, что обычно делают писатели-фантасты: он использует фантастическое допущение, чтобы лучше раскрыть ту или иную идею. Автору потребовался определённый набор допущений, чтобы интересно написать приключениях космического Робинзона, автор сделал эти допущения. Вот и всё.

Так с каких пор, чёрт возьми, фантастику стали воспринимать в качестве документального чтива? Зачем требовать от художественной литературы точности технического справочника? Фантастика всегда опиралась на фантазию, а не на факты и чистое знание. В конце концов, почему тексты Бредбери и Азимова не препарируют с тем же садистским удовольствием? Что изменилось с тех пор?

Пожалуй, этот доклад — единственное негативное впечатление, которое я вынес c Зиланта. Потому как-то неправильно, что пишу я именно о нём, а не рассказываю о замечательных людях и чудной НРИ-секции, которая там была.